Самый молодой из экспертов попытался было спорить: мол, такие документы нужно скреплять Большой государственной печатью, а не личной герцогской, – но на него зашикали, и он умолк. До рассвета оставался час, надо было много успеть сделать – и успели. Прежде всего те сто семнадцать самопалов, что император назад требовал, старательно привели в негодность, да так, что и починить нельзя. И сложили их кучей перед дворцом. Те же самопалы, которые они сами в своих мастерских изготовили, как следует припрятали: они их сдавать не собирались, про них в ультиматуме ни слова не было. Потом взорвали к черту оружейные мастерские, государственный архив сожгли, дружно забыли, куда пропал герцог, и пошли ворота отворять, впускать императорское войско.

Император, въезжая на белом коне в столицу герцогства, радовался чистой, незамутненной радостью ребенка, получившего большой леденец на палочке. Уже немного зная горцев, он не ожидал, что первый же ультиматум так подействует, готовился к длительной осаде, а после нее к нудным и вязким переговорам. Он вообще бросил бы это дело (теряя до девятнадцати своих за каждого чужого, любой вояка задумается), но что бы стало с его репутацией? Если сейчас соседи осторожно шутили над его генералом, то после второй неудачи стали бы открыто смеяться над ним самим. Понадобилось бы пролить море крови, чтобы прекратить этот смех, а прежнего уважения к своему воинскому мастерству ему все равно не восстановить, остался бы только страх перед его кровожадностью.