В страхе приказал он подать свою бронированную карету – оказалось, она стоит на хозяйственном дворе без лошадей и даже без двух колес, требовавших ремонта (а в городе не работал ни один кузнец, и даже вывески куда-то исчезли). Рядом стояла запряженная почтовая колымага – император занял ее и, не отдав никаких распоряжений по управлению герцогством, взяв с собой из свиты только главного конструктора (который как раз был здесь же), а из охраны только два десятка казаков и пулеметчика на крышу фургона, помчался прочь из столицы герцогства. По ущелью вихрем пронеслись, пулеметчик всю дорогу, как сова, башкой ворочал во все стороны и стволом водил: опасались обстрела с гор, но пронесло, слава богу. Вылетев на равнину, еще верст десять чесали таким же аллюром, и только когда горы позади подернулись дымкой, дали лошадям передышку.

Император не зря боялся: он еще только выезжал из столицы, а герцог уже знал, что случилось. В гневе приказал он подать коней и с небольшим отрядом понесся в погоню, но не по дну ущелья, где стояли стрелецкие заставы, а горными тропами. В одном только месте нарвались они на заставу альпинистов и минут десять на них потратили. Перебили всех – кого шашками не порубили, тех конями потоптали, – и дальше понеслись; этих-то десяти минут им и не хватило. Когда доскакали до выхода из ущелья, увидели они только пыльный хвост на равнине за императорским отрядом. Герцог хотел на равнину спускаться и гнаться за императором; спутники его отговаривали (мол, не догоним, только погибнем без пользы), но он ничего не слушал, и только когда ему напомнили, что надо еще сына отыскать, он отказался от погони. Глядя вслед императору, герцог такой страшной клятвой поклялся отомстить, что слышавшие ее всерьез обеспокоились о спасении своих душ; а в том, что герцог свою навеки погубил, никто и не усомнился.