– Разбойники тоже разные бывают, – ответил священник, – и купцы, случается, с детьми путешествуют. – Помолчал и добавил: – Грехи твои я тебе отпускаю, и Господь тебя простит: Он вообще все прощает, кроме разве что благих намерений.

– Спасибо, святой отец, – сказал главный конструктор.

– Не меня – Господа благодари. Но я слышу после твоих слов не точку, а запятую. Ты, наверное, хотел сказать, что это не совсем то, что нужно твоей душе.

– Сказать не хотел, но действительно не то.

– Это все от твоего материализма. В спасение души на том свете ты не веришь, а потому хочешь на этом все дела закончить и все долги заплатить. Ты, наверное, ждал, что я скажу, как содеянное тобой исправить?

– А вы знаете, святой отец? Скажите, как!

– Никак, – ответил священник. – Убитых не воскресить, оторванные руки и ноги обратно не прирастут. Это зло ты в мир впустил, с ним тебе и жить.

– Но ведь я никому не желал зла!

– А не в твоем желании дело, а в первоначальном замысле.

– Как это? – не понял главный конструктор.

– А вот смотри. Охотничье оружие предназначено человека кормить, одевать и защищать от хищного зверя. В спортивном оружии на первый взгляд никакого проку нет, но оно позволяет кому-то развлекаться, а кому-то и на хлеб зарабатывать, не убивая ни людей, ни зверей – по жестянкам стреляя. А боевое оружие создается, чтобы убить человека – в этом зло, и неважно, кто этот человек и за что его собираются убить. В каждой винтовке, каждом автомате и пулемете и даже в кремневой пукалке есть частица зла, потому что все это предназначено убивать. Это зло минимальное и неизбежное, а все, что сверх того, зависит от тех, кто оружие делает, и от тех, кто стреляет и кто командует, в кого стрелять.

– Что же мне теперь делать? – спросил главный конструктор.

– Жить. Делать свое дело. А чтобы не умножать зла сверх этого неизбежного минимума, вот тебе мой совет: гони прочь из своего ОКБ того молодого инженера, что недавно еще работал у тебя конструктором, а сейчас начальник полигона!