В поход выступили два стрелецких полка: один с новыми самопалами, другой с кремневыми ружьями, отцами и дедами проверенными. Царь сам поход возглавил, хотел посмотреть, как стрельцы с новым оружием управятся. А второй стрелецкий полк, что со старинными ружьями, царь в бой посылать не собирался, а держал в резерве на тот случай, если новые самопалы надежд не оправдают и улепетывать придется. Батарею с собой взяли из двенадцати пушек, а конницы всего-то полсотни казаков – для личной охраны.

Противник же к военным действиям отнесся со всей серьезностью и выставил всю рать, какую имел: полк мушкетерский, полк гренадерский, полк егерский, гусары, драгуны, а артиллерии даже побольше, чем у нашего царя, потому что с обоих кораблей береговой охраны все пушки подчистую на берег свез. Царь как увидел, какая сила против него стоит, подумал: «Ну, Миша, и втравил же ты меня в авантюру!» – и хотел гонца с грамотой домой послать, чтобы мастера сразу повесили, не дожидаясь царева возвращения, да передумал посылать: такое дело – каждый человек на счету. А вражеский король решил было, что царь с ума спятил или особо острых ощущений захотел, если, имея могучее войско, всего-то с двумя полками пехоты и почти без конницы к нему в королевство влез.

Вот два войска встали на равнине одно против другого, трубы заиграли, барабаны загремели, пушки принялись палить с обеих сторон, и на царских стрельцов мушкетерский да гренадерский полки двинулись развернутым строем, под барабанный бой, чтоб страху нагнать. Стрельцы стоят в чистом поле, самопалы автоматические в руках держат и не больно-то на них надеются, хотя бы и со штыками; да ведь их служба ратная: прикажут умереть за веру, царя и отечество – значит, умереть придется.