Ели они молча. Бросив в угол кости, он хлопнул в ладоши – и тотчас из темного угла выросла миниатюрная, скрюченная фигура, просеменила к столу, в свете масляной лампы возник большущий кувшин, – и серебряный кубок, стоявший перед ней, отозвался довольным бульканьем вина.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – произнес он, поднимая свой кубок – огромный, с золотой насечкой, – ты достойна счастья…

– Ах, – едва слышно вздохнула она.

Вино было довольно противным. За годы, прожитые рядом с утонченно-элегантным мужем, она привыкла пить столь же элегантные грузинские и молдавские вина, нисколько, впрочем, не задумываясь о тех особенностях «букета», о которых так любили толковать его друзья.

В три глотка она выпила кубок. Правая рука машинально пошла вдоль стола в поисках шоколада, но его здесь, увы, не было. Крылатый недоумевающе поглядел на нее:

– Тебе не нравится мое вино?

– Отлично… – прошипела она. – Отличное вино.

Кто-то осторожно тронул ее за плечо. Она открыла глаза. В сером свете дождливого утра темным пятном вырисовывалось лицо мужа. В сознание влился запах – одеколона, зубной пасты, кожи – от чехла мобильного телефона, который лежал у него в кармане, – запах спокойной, уверенной в себе ненависти. Ее ненависти.

– Малыш, – тихо произнес он, – я поехал. Не забудь, пожалуйста, что мы договорилсь везти твою маму к стоматологу… договорилсь на двенадцать, а уже десять. Вставай…

Мягкие, теплые губы коснулись ее лба, и она едва не застонала.

– Гадина, – сказала она ему вслед – шепотом, – как же я тебя…

Она была рада, что вечером он, ни говоря ей ни слова, ушел в кабинет – и в спальню проник сладковатый запах трубочного табака.

На сей раз крылья несли ее совсем недолго. Едва раскрыв глаза, она увидела себя в просторной зале: по правую руку от нее на высоком стуле сидел он, желтоглазый, а дальше, вдоль стола – такие же как он крылатые, облаченные в странные, чешуйчатые металлические доспехи.