Итак, если в чемодане все же деньги? — снова задумался я. Конечно, много баксов там быть не может — уж слишком небрежно обращался с кейсом секретарь.

С другой стороны, эти двое, бугор со своим прихвостнем, находились явно на взводе, собственные действия контролировали абы как, а охранник сканировал окружающую среду на предмет ее безопасности, и ему секретарский кейс был до лампочки Ильича.

Я стал припоминать случаи из своей служебной практики, когда во время операций по захвату подозреваемых фигурировал их компактный багаж вроде такого вот кейса.

Да, подобные случаи встречались, и довольно часто. И, помимо какой-то важной для братков бумаженции да оружия, на которое, конечно же, имелось разрешение, в дипломатах попадались и драгоценности, и деньги. Штук десять, двадцать баксов — обычное дело.

Двадцать тысяч долларов… Да, такие деньги мне бы совсем не помешали…

Командировка в Чечню Пермского СОБРа, в котором я служил, закончилась для меня плачевно. Через полгода я был ранен в колено и едва не остался без ноги. Вместе с другими покалеченными меня перебросили авиарейсом в Москву, и — спасибо столичным хирургам — хожу я сейчас на своих двоих.

Но все-таки полностью излечить ногу не удалось. Врачи пояснили: все, что можно сделать за «спасибо», они сделали. Дальнейший курс лечения, включающий применение качественных импортных суставных имплантантов и операций на дорогостоящей, опять-таки импортной, аппаратуре, требует финансовых средств, не предусмотренных сметой ни Министерства обороны, ни МВД.

«Сколько?» — спросил я тогда эскулапов. Оказалось, минимум двадцать тысяч долларов.

Взять их было неоткуда. В Перми остались мать, зарабатывающая гроши школьной учительницей русского языка, и младшая двенадцатилетняя сестренка, которые сами нуждались в моей помощи, — иначе хрен бы меня понесло в эту гребаную Чечню.