А «боевые» мне, кстати, так и не выплатили. Высокое начальство сослалось на то, что войны на самом деле никакой нет, а попали мы с ребятами под обстрел якобы по собственной халатности. Кое-кто из наших подал в суд, и даже будто бы некие бабки оттяпал, но я терпеть не могу всяких там сутяжнических дел.

Я научился ходить, не хромая, однако из органов меня все равно поперли — бегать-то я практически не мог. Хорошо хоть инвалидность по второй группе оформили, но это, конечно, помощь грошовая.

На Урал я не вернулся — там с покалеченной ногой ничего не заработаешь. Остался в Москве, снял малогабаритную загаженную квартирку на краю города за сто пятьдесят баксов в месяц. С помощью москвича Толяна, с которым вместе лежали в больнице, устроился в охрану на молочном комбинате. В месяц выходило со всеми доплатами тысяч десять рубчиков. От кадровика свою неполную дееспособность удавалось пока скрывать.

Вот так и жил: платил за жилье, покупал скромную жратву с редкой и столь же скромной выпивкой, кое-какие шмотки, остальное отсылал в Пермь.

Похудел фундаментально. Фигурка стала прямо-таки девичья, те самые 90–60–90. Перспектив — вообще ноль. Даже толковой бабой для семейной жизни с таким вот социальным статусом не обзаведешься.

А тут двадцать тысяч долларов… Если они в кейсе, конечно, есть. Но что мне мешало это проверить?

Я опять взглянул в окно. Бычок уже оказался не один. Рядом с ним находилась знакомая троица из бара. А этот бычара — видимо, их водила.

Они стояли у джипа и о чем-то оживленно переговаривались. Не похоже, что куда-нибудь спешили. Стояли и будто ждали, когда бывший собровец с соседнего столика вынесет забытый ими чемоданчик.

Двадцать тысяч…

А что я с ними мог бы сделать? Наверное, все-таки потратил бы на операцию. Доктор сказал: ногу можно починить так, что вообще без всяких последствий — хоть мяч гоняй, хоть на дискотеке отплясывай, хоть на службу возвращайся (но это уж дудки!).