Изгримнур кивнул и нахмурился.

- Дела обстоят очень плохо, - отозвался он. Пока он говорил, его и других застрявших в дверях вытолкнуло, как пробку из бутылки, в трапезную, где потолочные балки сотрясались от гула голосов.

- Я считал, что существует обычай хранить молчание за едой! - прокричал Изгримнур. Молодые спутники Септеса, как и герцог, во все глаза смотрели на десятки столов, расставленных от стены до стены широкого зала. Они насчитали не меньше дюжины рядов, и за каждым столом горбились спины людей в рясах, а их тонзуры представляли бесконечный узор розовых пятен, похожих на ногти сторукого великана. Было впечатление, что каждый занят громким разговором с соседями, причем некоторые махали в воздухе ложками с целью привлечь внимание. Звук был подобен океанскому прибою.

Септес рассмеялся, но смех его был поглощен общим ревом. Он снова приподнялся на цыпочки.

- В нашем аббатстве и во многих других тихо, как и в ваших риммерских монастырях, конечно. Но в Санкеллане Эйдонитисе собираются люди, занятые богоугодными делами, - им приходится говорить и слушать, как торговцам.

- Спекулируют душами? - горько усмехнулся Изгримнур, но старик не расслышал его.

- Если хочется тишины, спустись вниз, в архив. Там священнослужители безмолвны, как могила, и шепот кажется грохотом грома. Идемте! Мы можем получить хлеб и суп вон там, у той Двери, а затем ты расскажешь мне, что творится на севере, ладно?

Изгримнур пытался не смотреть, как ест старик, который все время проливал суп из-за своей заячьей губы, и вскоре по его сутане спереди тек целый ручеек.

- Прости, - сказал старик наконец, шепелявя, потому что ему было трудно жевать из-за нехватки зубов. - Я не спросил, как тебя зовут. Как твое имя?

- Изборн, - назвался герцог именем отца, которое было достаточно распространенным.

- А-а, Изборн. Ну а я Септес. Но я уже, кажется, назвался, да? Расскажи же, что происходит на севере. Это еще одна причина, по которой я приезжаю в Наббан, - мы мало получаем известий в своем Озерном крае.