- Сколько? - спросил Садовский и вздрогнул: голос прозвучал откуда-то со стороны.

Зорин подпрыгнул на стуле, впился глазами в лицо Садовского.

- Так, так, - шептал он, машинально потирая руки. - Рефлексы, зрение, мышление, речь... Значит...

- Сколько лет? - повторил Садовский, пытаясь привстать на кровати.

- Лежите, голубчик, лежите! Девятнадцать лет. Девятнадцать с лишним. Скажите, вы...

- Девятнадцать! - перебил Садовский и вдруг рывком оторвался от подушки. Глаза его, не мигая, смотрели на Зорина.

Медленно преодолевая инерцию, возникали обрывки представлений. Склеенные впечатлениями, они превращались в мысли. Не сразу, путаясь и переплетаясь, мысли выстраивались и выравнивались. И только тогда в сознании прозвучало: ложь! Девятнадцать лет - это ложь! Зорин совершенно не изменился. Полное бритое лицо, прищуренные глаза, едва заметные морщинки... Все как было!

Садовский покачал головой. Ему казалось, что он говорит.

- Спокойнее, Александр Юрьевич, спокойнее. - Зорин улыбался, скрывая волнение. - Ну, говорите...

- Девятнадцать лет... Девятнадцать лет... - Садовский силился привстать. - Вы... такой... не изменились...

Зорин растерянно улыбнулся, развел руками.

- Понимаете, это потом. Потом. Не все сразу. Я объясню.

- Не удалось... ничего не удалось! - не слушая его, выкрикивал Садовский. - Проказа...

Он поднял к лицу руки. На белой, глянцевой коже не было никаких следов проказы.

- Не понимаю...

Он бессильно откинулся на подушку.

- Прошло девятнадцать лет, - отчетливо, почти по слогам повторил Зорин. Ваша болезнь излечена. Это было нелегко. Последняя стадия... Девятнадцать лет...

- А вы? - прошептал Садовский. - Вы?