Отпустят тебе чего-нибудь, я уверен... на девочку, может, и не хватит, а на пойло, закуску и сигареты - в самый раз! - Он повернулся к окну и повелительно взмахнул рукой. - Ну, Доктор, давай! Клиент ждет. Ты ведь слышал, куда ему нужно попасть, э? Вот и отправь, только ненадолго. - Это уж как получится, - вымолвил тощий, вставая. Голос у него оказался скрипучим и резким, похожим на карканье ворона. Затем, не сказав больше ни слова, он в три долгих шага пересек комнату и склонился над Кириллом - так низко, словно хотел клюнуть его носом в лоб. Лицо Доктора было бесстрастным, как у египетской мумии. Невольно вздрогнув, Кирилл откинул голову, да так и не смог опустить ее шея вдруг одеревенела. Теперь он смотрел прямо в физиономию тощего, уставившись на него будто во сне, не в силах оторвать глаз от розоватых зрачков на бледном челе альбиноса; казалось, он внезапно превратился в кролика, зачарованного змеей. Затем стены комнаты вдруг помутнели, потолок взмыл куда-то ввысь, паркет под ногами затянуло зыбкой мглой, яркий июльский полдень за окнами сменился сумеречным светом вечерней зари, а фигура Сарагосы, маячившая у стола, уплыла вдаль, растаяла, слившись с сейфом и стенами, которые тоже растворились в багровой дымке, колыхавшейся словно гигантский и темный театральный занавес. За ним чудились некие неясные формы, слышался мерный усыпляющий гул - не то рокотали морские валы, не то шумел лес под тугими порывами ветра. "Что со мной? - подумал Кирилл, ужасаясь своей беспомощности, беззащитности и глухому молчанию Хараны. - Что он делает? Этот вурдалак... Этот..." Бледное лицо склонилось над ним; сейчас Кирилл видел только зрачки огромные, горящие алым огнем. Беззвучно и неотвратимо он погружался в их пламенную глубину, не в силах шевельнуть рукой, не чувствуя ни боли, ни холода, ни жара; он падал, падал, падал, будто бездонные недра звезды раскрывались перед ним, затягивая вглубь, вращая и кружа в стремительном водовороте. Теперь он не слышал и не видел ничего, кроме сияния этой красноватой пропасти; гул прекратился, и великое алое безмолвие сомкнулось над ним непроницаемой скорлупой.