Джорем кивнул.

— Верно. Но, повторяю, это заклятье очень мощное. Если отец неким странным, таинственным образом все еще жив, кто может быть уверен, что он не предпочел бы, чтобы все осталось как есть? Кто мы такие, чтобы пытаться затянуть его назад?

Она покосилась на лежащее перед ними тело, затем вновь укрыла лицо белой тканью. Чуть ниже, под складками, угадывались очертания рук, не сложенные мирно на груди, как у Джебедии, а чуть заметно… скрюченные. Она не сомневалась, что он пытался вызвать чары, удерживающие Смерть. Но вот преуспел ли он в том, или нет, они не узнают, пока не попытаются снять заклятье и вернуть его.

Однако она была уверена: он хотел, чтобы они попробовали сделать это.

— Джорем, я знаю, это нелегко, — произнесла она, не глядя на брата. Но мы и не ждали простых ответов. На самом деле, вопрос даже не один, их несколько. Прежде всего, если он вызывал эти чары, но потерпел неудачу, тогда он сейчас мертв, и, что бы мы ни делали, это не имеет никакого значения — тогда нет и греха попытаться… А вот если он сейчас под действием заклятья, то тут есть три возможности. Либо мы снимаем чары и возвращаем его в наш мир — чего он, вероятно, и хотел, чтобы иметь возможность продолжить дело своей жизни. Либо снимаем чары, и он умирает… тогда, по крайней мере, душа его вернется к нормальному циклу жизни и смерти. Либо, наконец, у нас ничего не выйдет, и все останется как есть… Но мы не имеем права оставить его вот так, не зная, могли ли мы чем-то помочь, и ничего не сделав. А вдруг он каким-то образом угодил в ловушку внутри этого тела? Как можем мы похоронить его, не будучи до конца уверенными?

С этим трудно было поспорить, и Джорем кивнул.

— Да, это неоспоримый довод, — согласился он. — Не могу представить, что может быть ужаснее, чем очнуться в могиле и понять, что тебя погребли заживо.

— Зато я могу, — прошептала Ивейн, не глядя на брата. — Еще ужаснее оказаться прикованным к телу, которое действительно, по-настоящему умерло и… разлагается.