Скорый налетел, мощно толкнув холодным влажным воздухом.

Несуществующий поезд более всего походил на гигантский многосоставный гоночный автомобиль тридцатых годов - если, конечно, существовали тогда многосоставные автомобили. «Глазастый», металлически-серебристый, обтекаемый, с многочисленными продольными ребрами жесткости и стеклянным горбом кабины. Вагонов было не больше десятка, все такие же блестящие и «зализанные», как локомотив. Вместо окон тянулся двойной ряд овальных иллюминаторов. Колеса гремели, будто трубный глас апокалипсиса, и уплотнившийся воздух теперь уже не отталкивал, а напротив, затягивал под брюхо экспресса. Леонид заверещал и, как был, на карачках пополз прочь.

Секунда - и поезда не стало. Словно не было никогда. Словно он не существовал.

Пронесло, подумал Леонид.

- Эгей, матрос! - насмешливо окликнул его Азотов. Он успел подняться и отряхивал штаны от белой щебеночной пыли. - Жив?

Леонид посмотрел на него диким взглядом.

- Я, кажется, не перевел стрелку, отец, - сказал он сипло. - Что сейчас будет? Крушение?

- Ничего серьезного, - хладнокровно сказал Азотов. - Он же несуществующий, Лёня.

- Ты уверен? - с надеждой спросил Леонид. Сейчас он больше всего на свете нуждался в подтверждении того, что грохочущего чудовища, минуту назад едва не измолотившего его своими колесами в фарш, действительно не существовало.

- Абсолютно, - без колебаний проговорил Азотов. - Абсолютно уверен.

- Слушай, отец, - сказал Леонид, - у нас там водки не осталось?

- Кому сигналили? - поинтересовался Андрей с плохо замаскированной ехидцей. - Волкам? Тут же на сто километров ни души.

Машинист с помощником переглянулись. Стажер за пять совместных рейсов надоел им хуже керосина. Слава Богу, этот рейс - последний. Потом зануду переведут помощником на пригородную пневматичку, на седьмую дистанцию пути. Пусть перед грибниками поехидничает.