А старый Виглаф посмотрел на сына, и всё было в том взгляде, чего он не хотел говорить. Твой удел — доля рифмоплётов, — говорили глаза отца, — я пил мёд музыки из чаши Одноокого, а ты — из его заднего прохода. Не утихнет бурное море от твоей игры, не станут плакать янтарём сосны, не ответят прибрежные камни. Быть тебе вечно в подмастерьях, не бывать в мастерах, не сидеть на скамье искусных! Ты позор рода Виллеман, и я стыжусь тебя, сын мой!.. Вслух же старик добавил:

— Думается мне, зря я отпустил твою матушку одну в Равенсфьорд пятнадцать зим назад… Тут уж Вальдер не смолчал:

— Поглядел бы ты на себя в зеркало, да на меня, и не говорил бы так! У нас одно лицо, разве нет?

— Нет, конечно, — устало ответил Виглаф, — это ведь смотря какое зеркало… Стоит ли говорить, что обиженный мальчишка не понял тех слов?

Вальдер Виглафсон крепко напился в тот вечер. Впервые в своей недлинной жизни. До рвоты и видений, до сверла в голове и угарного бреда. Он был в этом бреду мастером смычка, он играл как бог. И когда звучала скрипка, скрипка старая из клёна, и летели переливы над утёсами, над морем, — волны буйные заливов замирали от восторга в самый нежный час рассвета, в самый горький час заката, птицы гордые морские тихо головы склоняли, плакала в лесу кукушка, волки головы склоняли, и олень, лесной владыка, по траве ходил в раздумье, рыбы в море замирали, камни в тишине звенели от безмолвного порыва, и, разбередив печали, янтарём рыдали сосны… Сам Дельмир, слепой бог поэзии, кланялся ему в пояс…

— Видишь, неразумный старикашка? — орал Вальдер отцу, — боги мне рукоплещут! Что мне твои слова?! А потом дурман прошел, и ужин попросился обратно. В голове ревели бураны, разрывая мозг на кричащие осколки. С удивлением юноша обнаружил, что стоит на скале, над морем, а над головой грохочет черное небо.