Мартинсен пересек шоссе и сделал пару общих снимков приюта для беженцев — желтого кирпичного здания, расположенного в живописной местности, где река впадала в озеро, а вокруг только-только проклевывались городские постройки. Когда я был мальчишкой, в этом здании находился дом престарелых. Здесь доживала последние годы моя бабушка. Я помню, как однажды пришел к ней на Рождество. Тогда она приняла меня за своего сына. А через пару лет местные чиновники решили, что от стариков одни расходы, а от беженцев — доходы.

Я закурил и жадно вдохнул теплый воздух. Все-таки стало лучше. Хоть какое-то появилось дело. Что-то происходит. И об этом говорим не только я и пара других остолопов. Мартинсен вернулся и сказал, что надо бы зайти в этот приют, но попозже.

— Знаешь, кого подозревают? — спросил он.

Я покачал головой. Слухов ходило много. Кто-то винил сомалийцев. Кто-то — косовских албанцев. В тот вечер, когда молодой Педерсен оказался в реке, он поссорился с какими-то беженцами у «Райского гамбургера». И будто эти беженцы дождались, пока парень сядет в свой «опель», и устроили погоню.

Мартинсен попросил меня еще раз проехаться с ним. На случай, если он что-то забыл сфотографировать. Мы поехали через Эйдесмуен, вниз по Хьюадалену, проехали Синг-Синг и Бюгду. Сбавив скорость, проехали мимо полицейского участка, «Кирпичного дома»

На Эйтрхеймсвейене пришлось затормозить. Дорогу вдруг вздумала переходить пожилая дама. На ней было летнее платье в цветочек и парик, смотревшийся очень ненатурально. Пока она ковыляла через проезжую часть, все движение остановилось.

Я кивнул даме и сказал:

— Добро пожаловать в Одду!

Сквозь лобовое стекло мы смотрели, как люди ходят по площади. На первый взгляд в их перемещениях не было никакой логики.