Было восемь вечера с небольшим. По-прежнему жарко. Было в этой жаре что-то тревожащее. Как будто хорошая погода уже собралась уходить, но что-то ее не отпускало. Владелец закусочной «Али-Баба кебаб» вытащил на улицу телевизор и поставил на белый пластмассовый стул. Люди смотрели повтор матча «Англия — Аргентина». У стены турагентства мальчишки играли в футбол. У одного из них была превосходная техника. Мальчик великолепно попадал по мячу, и тот мелькал между домами, словно маленькое солнце.

В памяти всплыли мгновения, когда я сам гонял мяч. Они еще хранились где-то в подсознании, эти мгновения. Надо мною — небо, подо мною — грязь. Я перестал играть в двадцать два года, когда разбил колено. Отец был прав. Он всегда говорил, что великим футболистом мне не стать. «Ты слишком добрый, — говорил отец. — Слишком слабый».

То же самое пару лет назад сказала мне Ирен, когда мы обедали в саду. Мы сидели под садовым зонтиком и слушали шум дождя. «Ты всегда такой добрый?» — спросила она. Мы тогда много выпили, но я хорошо запомнил ее взгляд, когда она задавала этот вопрос. Так она посмотрела на меня впервые. Я заглянул в ее глаза и не ответил. В первый раз я подумал, что не могу себе доверять. Мне нельзя было доверять.

Я добрался до кабинета, закурил и достал блокнот. Все казалось настолько очевидным. Как будто на события вдруг хлынул свет, позволяя разглядеть малейшие детали. Как на рентгеновском снимке, на котором любой идиот сможет показать, где опухоль. Но все ли на самом деле так просто? Верно ли, что молодой Педерсен долго провоцировал беженцев и те, устроив погоню за «опелем», вытеснили его в реку?

Я начал писать. Это в нашей профессии самое легкое. Считается, что журналист должен уметь красиво писать. В действительности журналист должен писать посредственно. Если журналисту вздумается писать красиво, значит, ему пора менять работу. Тем, кто пишет красиво, пути карьерного роста в газете закрыты. А уж если вознамерился сделать карьеру, изволь писать посредственно или не писать вовсе.