– Да, мне надо на работу. Вечером увидимся, – уверил он Берта на прощанье.

Берт взял свою вновь наполненную пивную кружку и отпил три огромных глотка, с удовольствием похлопывая себя по животу. Громко отрыгнув, он так же громко извинился. Берт Кроссли, огромный, высокий мужчина, был хозяином небольшой мясной лавки, стоявшей в ряду таких же магазинчиков в новом районе, где сразу появились и небольшой супермаркет, и хозяйственный, и рыбный.

Берт гордился тем, что из всех лавочников он один был хозяином своего собственного бизнеса. Каждый день, когда наступало время ленча, между часом и двумя, он приходил в этот бар, чтобы поболтать о политике, футболе и обо всем прочем, что приходило на ум его собутыльникам. Иногда он приводил в замешательство посетителей бара, так как ленился снимать свой рабочий фартук, покрытый ржавыми пятнами засохшей крови. Несмотря на то, что он занимался разделкой мяса уже сорок два года, Берт порой неаккуратно обращался со своими острыми ножами и его пальцы были обмотаны пластырем, промокшим от крови. Иногда такой пластырь мог отвалиться и испортить аппетит кому-нибудь из сидящих за ленчем в баре видом открытого глубокого пореза.

Шесть лет назад Берт умудрился при разделке туши отрубить кончик указательного пальца, но вместо того, чтобы вызвать «скорую помощь», Берт спокойно закрыл магазин и, неся в руке отрезанную фалангу, сам пришел в кабинет хирурга. Тогда его магазин еще находился в центре города, но десять месяцев назад он решил переехать на новое место и был теперь очень доволен. Он и там зарекомендовал себя наилучшим образом. Отец всегда ему говорил, что ничто не может заменить людям семейную мясную лавку, к которой они привыкли. И отец оказался прав. Берт был очень рад, что всю жизнь следовал его совету. Все свои знания он унаследовал от отца, который имел свою лавку еще в те времена, когда мясникам приходилось самим забивать скот. Отец научил его всему. Берт помнил себя десятилетним мальчиком, увидевшим впервые, как отец забивает бычка. Прошло столько лет, а эта сцена все еще стояла у него перед глазами. Он наблюдал эту сцену как завороженный, и до сих пор он помнил тяжелый, всепоглощающий запах крови, льющейся из перерезанного горла, и запах экскрементов, льющихся из туши, когда отец насаживал ее на крючок.