- Я проповедую слово Божие, - сказал Иешуа-второй.

- А! И ты тоже считаешь, что я должен возлюбить тебя как себя?

- Это одна из основных заповедей, господин.

- Вы смеетесь надо мной? Что за представление вы тут устроили? Ну-ка, разберитесь друг с другом, кто есть кто.

Возможно, оба Иешуа и смогли бы выяснить отношения, но в это время со стороны лестницы опять послышался шум, и из тени на свет стража выбросила пинком еще одного изможденного еврея в разодранном хитоне и с большим кровоподтеком на щеке.

- Так! - сказал прокуратор. - Ты тоже, надо полагать, Иешуа?

- Иешуа, - смиренно сказал еврей, щурясь от яркого света.

- Вот, что получается, - сказал прокуратор, - когда любишь другого как самого себя. Каждый становится тобой - всего-навсего. Кто у вас тут главный и чего вы добиваетесь этим маскарадом?

- Я... - начали все три Иешуа одновременно. И замолчали, потому что стража вытолкнула на крышу Иешуа номер четыре. Снизу, с площади перед дворцом, Пилат слышал нараставший рев толпы. Он подумал, что нужно усилить охрану. И нужно послать за Первосвященником. С одним проповедником он бы сладил и сам, но с четырьмя...

- Нет, - сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. - Я умываю руки. Разбирайтесь сами - кто есть кто.

Одиннадцать Иешуа из Назарета, похожие друг на друга больше, чем одиннадцать капель воды из одного источника, стояли перед Синедрионом к вечеру этого безумного дня. Первосвященник переводил взгляд с одного проповедника на другого. Члены Синедриона предпочитали смотреть в пол. Коэн, в теле которого находился господин Кадури, стоял в стороне, не решаясь сделать ни одного лишнего движения. Собственно, он понимал, что любое его движение окажется лишним.

"Хорошо, - думал он, - что это всего лишь альтернативный мир, и что скоро я вернусь в свой, где Иешуа, если и был, то один, чего нам более чем достаточно. Но почему... Как это произошло?"