- Иешуа, - смиренно отозвался еврей и поморщился: он с трудом стоял на ногах.

- Философ?

- Я говорю с людьми. Разве это преступление?

- Нет, - равнодушно сказал прокуратор.

- Тогда зачем же меня схватили твои стражники?

- Ты дерзок, - сказал Пилат, с трудом сдерживая зевоту. - Они всего лишь спасли тебя от побития камнями. И теперь мне нужно решить, позволить ли людям продолжить это богоугодное занятие.

- Нужно, - внушительно сказал Иешуа, - возлюбить ближнего как самого себя.

- О да! - хмыкнул Пилат. - Вы, евреи, любите парадоксы. Могу ли я любить тебя как себя? Если я сделаю эту глупость, мне придется посадить тебя рядом с собой и поить тебя моим любимым вином, и положить с тобой спать мою любимую наложницу, и поделиться с тобой властью. И не только с тобой, но со всеми, потому что - чем ты лучше прочих? И что тогда настанет? Хаос. Совершенно очевидно, что нельзя любить никого с той же силой, что себя. Ты глуп.

Иешуа стал ему неинтересен, и Пилат сделал знак, чтобы его увели. Помешал шум, раздавшийся со стороны лестницы, ведущей вниз. На крышу поднялся начальник дворцовой охраны Менандр, лицо у него было растерянным, а голос звучал неуверенно: - Господин... Тут еще проповедник. Из низких дверей на свет выступил изможденный еврей в порванном хитоне и с огромным кровоподтеком во всю щеку. Он увидел Иешуа и застыл на месте. Застыл и прокуратор, не способный представить, что два человека могут быть так похожи друг на друга. Нет, не похожи - просто единое целое, раздвоенное волей богов.

- Юпитер! - сказал Пилат, одним лишь словом выразив свое изумление. Ты кто?

- Иешуа, - смиренно сказал еврей, не переставая сверлить глазами своего тезку. Если бы дело происходило двадцать веков спустя, один из них наверняка бросился бы на шею другому с возгласом "Узнаю брата Колю!" Но во времена Храма кто ж знал не написанную еще классику советского периода?

- Как ты попал сюда? - спросил прокуратор, чтобы выиграть время.