И.А. будто бы принялся лихорадочно отбивать что-то на моей ладони, а я словно не мог разобрать, что именно, да и как будто не хотел его слушать. Кажется, я продолжал свою обвинительную речь:

– Им нужен был смертник, камикадзе! Они отлично все рассчитали: на мины лучше послать не обычного, нормального человека, а такого неполноценного инвалида детства, как я… "Он же все равно ничего не видит, не слышит и не говорит" – так они вам говорили, так?.. Мол, погибнет – невелика потеря, ведь ему, бедненькому, и так худо жить на белом свете… одно слово – убогий калека!.. А в случае удачи хоть какую-то пользу обществу принесет!.. Что, разве не так они вам говорили?

– Артем, ты ошибаешься, – будто бы сказал И.А. с неестественным спокойствием. – Успокойся, я тебе потом всё объясню…

Но в том полуреальном разговоре я по-прежнему не желал его слушать. Жар у меня, судя по всему, усиливался. Волны озноба накатывали на меня и вновь откатывались в горячее море, увлекая меня за собой. А я цеплялся за выступ скалы на берегу и кричал в пустоту:

– Как вы могли пожертвовать мной?!.. А еще утверждали, что я – как сын вам?.. Хорош папочка, нечего сказать!.. Что ж, спасибо вам за отцовскую заботу!..

Что-то с силой ударило меня по щеке, и я не сразу осознал, что Иван Александрович дал мне пощечину. Если бы кто-то накануне сказал мне, что он способен поднять на меня руку, я бы вцепился зубами и когтями в глотку клеветнику, а теперь… Именно из-за пощечины я до сих пор сомневаюсь, что весь наш разговор с И.А. происходил на самом деле, а не привиделся мне в тяжком кошмаре.

Потом я словно очутился под водой – так трудно стало дышать, тело сковало какое-то мутное безразличие, и откуда-то издалека до меня долетали обрывки дактилоскопической речи, смысл которых я никак не мог уловить :