Но настал день, когда я почувствовал что-то неладное.

Когда наша вечно сердитая Палка однажды утром стала поправлять мою подушку, на мою щеку капнуло что-то горячее, и я не сразу сообразил, что это была ее слеза.

– Что-нибудь случилось, теть Маш? – спросил я. – Опять ваш Петька в школе набедокурил, что ли?

Она не сразу ответила, а когда отвечала, то ее руки сильно дрожали.

– У Ивана Александровича ночью был инфаркт, – наконец, сообщила она. – Врачи говорят, что он… он очень плох…

На мою ладонь обрушился целый водопад горячих капель. Я машинально попробовал их на язык – они оказались солеными, как бульон из растворимых кубиков.

– Это из-за меня, да? Скажите, из-за меня? – едва двигая враз онемевшими пальцами, спросил я.

– При чем здесь ты? – искренне удивилась тетя Маша. – Три дня назад в городе взорвался автобус, битком набитый людьми… На этом автобусе ехала Оленька… дочка Ивана Александровича… ей только-только двенадцать лет исполнилось…

– И она погибла? – глупо осведомился я.

– Господи, может быть, и грешно так говорить, но, наверное, лучше бы погибла, чем… Ей оторвало обе ножки. На всю жизнь теперь калека…

Иван Александрович не раз приводил свою дочку в Дом, но я плохо помнил ее. Мне почему-то не хотелось с ней общаться, хотя она быстро освоила дактилоскопию. Скорее всего, я по-дурацки ревновал к ней И.А.

– Я хочу к нему, – сказал я тете Маше. – В какой он больнице?

– Не дури, ты еще очень слаб, врач не разрешил тебе вставать.

– Я хочу к нему, – упрямо повторил я. – Это очень важно, понимаете?

– Нет-нет, я никуда тебя не пущу!..

И тогда до меня, наконец, дошла правда. Я закричал, и, видимо, крик мой был так страшен, как вообще может быть страшным вопль немого. Сестры-хозяйки сбежались в мою комнату, а я в бессильной ярости на самого себя и на них бушевал до тех пор, пока вызванный женщинами врач не сделал мне укол в вену…