Но Гореслава ждать, чем всё закончиться, не стала. Хорошо, если только ссадины да синяки останутся, а то могут друг дружке руки — ноги поломать из-за парня. Побежала к печищу; коровы за ней побрели.

Долго думала девка, кого на помощь позвать. Отца? Посмеётся только Наум, " Сами миром решат", — скажет. Власа? Нет, Любава ей потом не простит позора, самой с синяками придётся ходить. Любима? Не пойдёт он, узнав, что Ярослава его на Увара променяла. Оставался Радий; он не посмеётся над глупыми девками, поможет.

Охотник развешивал рыбачьи сети, когда к нему прибежала Гореслава.

— Что, опять кого на берегу нашла, — с улыбкой спросил.

— Нет. Радий, будь другом, миленький, подсоби.

— Чем же помочь тебе, славница?

— Сестёр разнять нужно. Они там, в поле.

— Из — за чего ссора вышла?

Наумовна молчала.

— Знать, из — за парня, раз молчишь.

Радий не спеша докончил работу и подошёл к девушке.

— А тебе, видно, не приходилось до синяков в поле бороться, — неожиданно спросил он.

Гореслава смутилась, опустила глаза.

— Ладно, веди к сёстрам.

Любава и Ярослава достаточно синяков друг дружке понаставили, в земле лица перепачкали.

Увар отошёл ещё подалее, собирался совсем уйти, когда к нему Радий подошёл.

— Из — за тебя дерутся?

Парень пожал плечами.

— И не остановишь глупых?

— А зачем?

Увар взял под уздцы коня и пошёл к печищу; Радий же принялся сестёр разнимать.

— Полно, девицы, полно, красные, зачем красоту свою напрасно губите?

Отступила Ярослава, лицо принялась утирать. Торопливо косу переплела, в сторону отвернувшись. Не видела, но знала Гореслава, что плачет сестра от стыда и обиды.

Любава держалась важнее, спокойнее, только губы чуть подёргивались. И про неё младшая сестра всё знала, догадывалась, что Увар крепко в сердечко запал. Если бы не Радий, то остаться Ярославе без косы.