Напрасно! Чужими и враждебными были для них леса поруганной ими Белоруси; негодуя, шумели вековые дубы и клены и с каждым днем все чаще роняли на землю пожелтевшие листья, словно торопились сбросить поскорей свой непроницаемый зеленый покров, чтобы враг не мог укрыться за ним, чтобы среди обнаженных стволов и ветвей легче было идти по следам зверя…

Неподалеку от города Б., но обеим сторонам железнодорожной насыпи, тянется большая болотистая низина. Редкая поросль березняка и ольшаника местами покрывает ее. Дороги разъезжены и ухабисты, в колеях их все лето не пересыхает вода.

Здесь, в жаркой июльской духоте, плотно сжатая отовсюду, несколько дней металась под непрерывным губительным ливнем огня большая группировка немецких войск с танками, артиллерийскими парками, обозами, штабами. Смертная петля с каждым часом затягивалась все туже, и никому не удалось вырваться из нее. И много дней спустя видны были здесь следы разгрома: сотни подвод, сцепившиеся колесами, танки, завязшие в трясине по самые орудийные башни, пушки с задранными к небу стволами, обгорелые кузова штабных лимузинов, черные плешины в траве и воронки, воронки без счета — от бомб, от мин, от снарядов…

По этой-то болотистой низине пасмурным осенним днем сорок четвертого года, подгоняемые резким северным ветром, пробирались люди. Их было семеро. Они шли гуськом, перепрыгивая с кочки на кочку и поминутно оглядываясь назад. У двоих из-под неплотно запахнутых крестьянских овчинных полушубков виднелись куцые серо-зеленые мундиры; остальные были в штатской одежде. Позади шагал рослый черноволосый мужчина лет тридцати пяти, в серой армейской шинели. Он вел в поводу лошадь, навьюченную мешками и узлами.