Рядом с ним шел, тяжело прихрамывая и спотыкаясь, человек в одной бумажной защитной гимнастерке. Это был пленник. Рот его заткнут и обвязан тряпкой, правая рука плотно прикручена к телу ремнем; левая, забинтованная, безжизненно висела на перевязи.

Силы покидали пленника; несколько раз, поскользнувшись на мокрых кочках, он падал на колени, но человек в шинели грубыми пинками принуждал его подыматься и идти дальше.

Нестерпимо болела грудь, ныла потревоженная рана на руке, не хватало воздуха; от втиснутого в рот кляпа ломило и сводило судорогой челюсти, но еще мучительнее было сознавать себя бессильным и беспомощным в руках врагов… Как это могло произойти? Только третьего дня он выписался из санбата, думал о том, как приедет на побывку домой… Попутная машина довезла его до большого села Лубяны. Всего с десяток километров оставалось пройти до станции железной дороги. Бойкий, смышленый деревенский паренек предложил подвезти его. Они сидели рядом на прочной пароконной подводе, на чувале с зерном, курили, разговаривали. Дорога шла по опушке леса… И вдруг, на повороте короткая автоматная очередь плеснула по ним. Он видел, как нелепо взмахнул руками и повалился навзничь паренек-возница… Лошади понесли; он попытался здоровой рукой перехватить вожжи, но было поздно: телега, тряхнувшись на кочке, перевернулась и накрыла его, сильно придавив грудь… Он потерял сознание, а когда очнулся, почувствовал, что уже связан.

Около перевернутой подводы возились люди, пересыпая в вещевые мешки зерно из чувалов; одна лошадь в оборванной сбруе стояла привязанной к дереву и дрожала всем телом; другая, раненая, билась на земле при последнем издыхании… Черноволосый человек натягивал его шинель и громко, мешая русские и немецкие слова, подгонял своих людей. Потом пленника заставили встать и повели в лес. Зачем?

«Уж лучше убили бы сразу, как того… паренька, — с тоской думал он, — а то будут измываться, замучают, гады… Чего он смотрит так, этот смоляной? Чего ему нужно?»