«Смоляной», действительно, не спускал глаз со своего пленника. Он, очевидно, остался доволен тем, что шинель бойца пришлась ему как раз впору; по крайней мере, на крупных ярких губах его мелькнуло что-то вроде усмешки, но за все время пути он не проронил ни слова.

Беглецы торопились добраться до леса, где рассчитывали устроить привал. Но пленник был помехой; он тащился все медленнее и падал все чаще, он хрипел и задыхался, и кровавые пятна все ярче проступали на бинтах его повязки. Наконец, он замертво свалился на землю, и ни удары, ни окрики «смоляного» не могли заставить его встать на ноги.

Один из бандитов подошел к главарю, остановившемуся над лежавшим у его ног человеком.

— Послушай, Юхим, — сказал он. — Долго мы будем возиться с этим большевиком? Прикончи его и пойдем быстрее. Тут всюду разъезды шныряют… Хочешь, чтобы накрыли?

— Помалкивай, — огрызнулся «смоляной». — Вожусь, значит, нужен. Не суйся не в свое дело…

И, подозвав двух немецких солдат, он приказал им поднять раненого и вести под руки. Когда они, чертыхаясь, грубо поволокли пленника, тот очнулся, глухо застонал, попытался было идти сам, но через несколько шагов снова впал в забытье…

Очнулся он еще раз уже в лесу, на поляне, усыпанной сухими листьями. День медленно гас; над вершинами деревьев клубились тяжелые дождевые облака. Прямо перед ним на пеньке сидел «смоляной» и все с той же гримасой-усмешкой рассматривал пачку документов, вынутую из карманов пленника. Поодаль, у ямки, в которой потрескивал костер, возились двое немцев — один прилаживал над огнем котелок, другой кромсал ножом буханку черного хлеба.

Один из документов пленного привлек особое внимание «смоляного». Это было врачебное свидетельство, выданное в санбате. Он несколько раз перечитывал его, потом нагнулся к пленнику и стал срывать повязку с его левой руки, обнажая не зажившую еще рану.