Как верховный жрец храма Имхотепа он обязан был посещать это место минимум дважды в день и тяготился сознанием бесполезности этих визитов, оставлявших тяжелый осадок в его душе. Собираясь с духом, жрец против собственной воли остановил взгляд на чужеземном рабе, за глаза прозываемом демоном. Он сновал между больными, лежавшими на тюфяках.

— Сенх, — произнес жрец имя, данное этому чужеземцу, ибо никто не осмелился бы назвать его демоном вслух.

Раб замер, держа в руке губку. Он обтирал ею больного и делал это невозмутимо, не проявляя ни сочувствия, ни отвращения.

— Верховный жрец, — откликнулся он с ужасным акцентом, но по-прежнему апатично.

— Что с ним такое? — Аменсис мог бы и не спрашивать: он сам не далее как три дня назад приказал вынести из храма этого малого, у которого были сломаны ребра, когда стало ясно, что лечение не принесет результата. В месте, где треснули кости, появилась бесцветная опухоль размером с кулак, и больной перестал вставать.

— Он горит, — сказал Сенх-демон, с трудом подбирая слова. Последний раз его брили вместе со всеми, но щетины на руках и черепе чужака почти не было видно, не то что у остальных рабов. — Лихорадка.

Аменсис кивнул, даже за десять шагов чувствуя запах гнили.

— Сколько ты здесь служишь, при Доме Жизни?

Сенху понадобилось какое-то время, чтобы понять вопрос и ответить:

— Два года… и больше, верховный жрец.

— Два с лишним года, — повторил Аменсис то, что и без того знал. — Ты пробыл здесь два года. Два года и три месяца.

Он опустил голову. Не удивительно, что этого чужеземца принимают за дьявола. Ни одному рабу не удавалось продержаться при Доме Жизни так долго. Самый крепкий прослужил восемь месяцев, прежде чем испустить дух. Сенх прожил здесь в три раза дольше. Аменсис уставился на широкие шрамы, бороздившие кожу Сенха чуть ниже ребер. Уродство прикрывала набедренная повязка, какую носили рабы. Стараясь отвлечься, Аменсис выпрямился и сказал: