— Ни пуха ни пера, — пожелал Лунев.

— К черту, — отозвался я и добавил: — За последние два дня я слышу это пожелание во второй раз, но… пока — ни пушинки, ни перышка надежды…

Размышляя о смерти Якуничева, я не заметил, как водитель затормозил возле бревенчатого домика с резными наличниками и узорчатой ротондой над высоким крыльцом. На окнах, словно в теплице, среди пестрых ситцевых занавесок нежно цвел аспарагус.

На мой звонок дверь открыла женщина лет пятидесяти, румяная, полная, опрятно одетая. Она сунула мне маленькую пухлую ручку и сказала напевным уральским говорком:

— Однако, ждет вас Касьян Касьянович. Заходите.

Я оказался в большой комнате. На стенах висели пейзажи уральской природы в богатых рамах и совсем без оформления, точно разутые. Картины писаны в хорошей свободной манере, с тщательно выписанным первым планом. Почувствовав на себе взгляд, я обернулся — позади меня стояла хозяйка, сложив на груди руки и подперев пальцами подбородок.

— Вы, мил человек, однако, зря это! Ей-бо, зря! — сказала она, укоризненно покачав головой.

— Вы о чем? — не понял я.

— Мало ли что бабы языком треплют! У Касьяна Касьяновича пятый год как Анастасия померла, моя сестра… Злыдни говорят, со мной связался, так брехня это! Ей-бо, брехня!

— А хоть бы и так, что с того? — улыбнулся я. «За кого она меня принимает?» — У нас есть и такой обычай — помрет жена, вдовец на сестре женится.

— И правильно, однако, потому дом без бабы — сирота! — Она заулыбалась, как-то вся изнутри засветилась и, протягивая свою пухлую ручку, сказала: — Чтой-то я не назвалась, однако. Милитина Андриановна! Сейчас я Касьяна Касьяновича вам покличу.

Осолодкин оказался жилистым, сухим, лысым старичком, с лицом, густо заросшим, словно у лешего, и совсем молодыми глазами, голубыми, как заводь на солнце. Шел он ко мне какой-то вкрадчивой походкой, точно кот на зазевавшегося воробья, наклонив к плечу голову и прищурившись.