— Наслышан. Прошу садиться, — неожиданно сказал он испитым или простуженным басом. — Ты, Милитина Андриановна, похлопочи по хозяйству. — Он повернулся к двери, где показалась женщина. — Промеж нас разговор мужской, — Тщательно притворив обе половинки двери, он вернулся и, подмигнув мне, поделился: — Все пытала меня: да кто? Да зачем? Я и пустил ей лебедя: из загса, мол, почему мы с тобой не венчаны! А с меня Анастасия перед смертью слово взяла, чтобы я с Милкой не связывался. Захочешь жениться, сказала, возьми молодую…

— А чем же Милитина плоха? Хорошая женщина, — вставил я.

— Так ведь моей Анастасии было бы сейчас пятьдесят…

— А Милитине Андриановне? — удивился я.

— Ей семьдесят второй пошел! Я даром что неграмотный, а пряники ем писаные. Вас зовут Федор Степанович? — садясь в кресло напротив, спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Не обессудьте, если что запамятовал: года…

— Требуется мне, Касьян Касьянович, консультация по живописному лаку, — перешел я к делу.

— По лаку я вам кого другого посоветую…

— Почему? — спросил я, скрывая досаду.

— Не люблю я лак в живописи. По мне, чтоб фактура была, мазок. Я иной раз шпателем подложу краску. А живопись, крытая лаком, — баловство, галантерея. Конечно, в старину итальянские или, там, скажем, голландские мастера лаком пользовались, так ведь они лессировкой брали, у них цвет сквозь цвет просвечивал.

— А рецептуру лака вы знаете?

— Отчего же не знать, знаю.

— Вам знаком лак, в состав которого входят смола сумаха, льняное масло, копал и эфир целлюлозы?

— В Германии еще с незапамятных времен у Штобвассера в мастерской работали таким лаком.

— А здесь у вас кто-нибудь составляет лак по такому рецепту?