— То есть? Прости, мы совсем не знакомы, и я не в праве лезть тебе в душу, но как-то это все очень странно. У меня сложилось впечатление, что ты прощаешься с близкими друзьями, а из твоих слов следует…

— Что все они козлы! — прозвучал раздраженный голос Лены. Опять повисла долгая пауза.

— А ты в какой области «ботаник»? На какой факультет поступаешь? — разрядила Лена обстановку.

— «Ботаник»? В смысле?

Ленин звонкий смех перекрыл стук колес:

— Ну, это человек, который живет одной учебой. Такой заученный парень. Классический портрет — сутулый дохляк или, наоборот, пухлый толстяк, с немытыми волосами, в уродливых очках с толстыми линзами, ужасно нудный, говорящий только об учебе. У нас в школе есть несколько таких.

— Ах, да! Я буду поступать на физический, но на ботаника я, кажется, не похож, — мне с трудом удавалось сдерживать внутренне напряжение.

— Да какой же ты ботаник! Я, кстати, думала ты старше, — сказала Лена, заставив мое сердце забиться еще чаще. — Слушай, а у тебя пожрать ничего нет? Я сегодня с утра ничего не ела.

— Конечно, есть. Правда, ничего особенного — бутерброды, но, как говорится, чем богаты.

— Годится, пошли! — и опять прохладная ладошка утонула в моей руке. Я сильно растерялся. Во время всего разговора в моем сознании смутно проскакивали картины, в которых я целую Лену, сжимая в жарких объятиях, но наяву отважиться на такое было решительно невозможно. Надежда грела душу до последнего, но все рушится: мы опять идем по людному вагону, где моим планам никак не осуществиться…

Я не спеша выкладывал на стол свертки с бутербродами и пакеты с овощами и фруктами, как Лена спохватилась. Из рюкзачка она достала бутылку сухого болгарского вина.

— Хоть какая-то польза будет от хиппующей питерской молодежи, — прозвучала неприкрытая ирония. — Штопор есть?