Солнце медленно карабкается вверх по извечному пути своему, обрушивая вниз безжалостные потоки слепящего огня. Тает и дрожит горячий воздух, серо-коричневые громады Горгаса невесомо плывут, колеблемые маревом. Дорога, выбитая копытами коней и сандалиями многих поколений, жжет ступни, раскаленной пылью залепляя ссадины, разбрасывает на пути острые жалящие камешки.

Он брел по этой дороге, ведущей никуда, с того часа, когда едва выспавшееся солнце выглянуло из-за краешка земли, еще умиротворенное и только готовившееся разъяриться. Гудевшие ступни уже почти не чувствовали уколов камней и распаленной ярости пыли. Серый хитон, разорванный у плеча, лип к телу. В вырезе хитона на скрученном шнурке мерно покачивалась в такт медленным шагам тускло поблескивающая бляха-амулет. Спутанные волосы, падавшие на плечи, борода - то ли седая, то ли пропыленная,- таким он был, таким видел себя он - один из тех путников, что бредут дорогами и тропами земли - сейчас, вчера, всегда...

Далеко впереди, у самого горизонта, всплыло едва различимое облачко. Постукивая суковатым посохом, он брел прямо в слепящее небо. И только когда слух уловил далекий топот, он увидел, что прямо на него в стремительно растущем облаке желтой пыли несутся, нахлестывая коней, черные всадники. Еще одно долгое мгновенье, и осколок, брызнувший из-под копыта, рассек ему щеку, красная струйка пробороздила пыль на лице и замерла сосулькой в бороде. А вокруг него, напирая конскими крупами, сгрудились всадники. Они были молоды - и кони и люди. Стиснутый конскими крупами, он стоял, глядя в слепящую синеву.

- Ну вот и ты,- медленно, со сдержанной яростью процедил сверху, из седла, один.

- А вот и мы,- радостно и злорадно откликнулся голос, путник не увидел того, кто это выкрикнул. В ноздри бил запах конского пота.

- Да,- проговорил путник,- вот он я. И вот вы...

- Что он бормочет? - спросили из-за спин.

- В городе он говорил громче! - насмешливо загалдели вокруг.- В городе он говорил громче! А теперь потерял голос?