– Так кто же в моем классе мог оказаться плохим? Кто опозорил Корпус?

Эл ощутил легкую волну паники, заструившуюся вокруг. Почти каждый в классе бывал плохим, конечно, время от времени – но плохим до такой степени? Смехуны не давали подсказки, за кем они могли придти – они просто стояли здесь, пока учитель Хьюа оглядывал комнату в зловещем раздумье.

Эл взглянул на Бретта, чье торжествующее выражение ужалило его как змея. Бретт рассказал. Смехуны пришли за ним. С легкой дрожью в коленях Эл поднялся с места.

– Альфред Бестер, – сказал спокойно учитель Хьюа. – И как вы думаете, что же вы могли натворить, м-р Бестер?

– Я… я не знаю, сэр. То есть, я не уверен. Но, думаю, это был я.

В ответ на это три фигуры придвинулись к нему, поднимая руки. Как один, они сняли свои черные перчатки. Зрелище было плохое, намного хуже, чем когда медсестра готовит иглу, чтобы взять кровь. Кожу на его голове закололо в приступе ужаса.

Они возложили на него руки, и он пытался не моргнуть, когда нечто бросилось в лицо. И потому было еще больнее, когда они внедрились в его сознание, нашли его прегрешения, вытащили их наружу в виде ярких картин, телепатически делая видимыми для всех.

Когда они, наконец, оставили его, и Эл снова пришел в себя, задыхаясь, пот лился по его лицу. Весь класс стал свидетелем его страдания.

Они поддержали его, потому что его слишком жестоко трясло, чтобы идти. Слезы наполнили его глаза, но он не заплакал бы, не должен заплакать, что бы ни случилось еще.

Их перчатки были еще не надеты. Они еще не закончили.

Они привели Эла, одного, туда, где он сделал это, где другие поймали Бретта. Они поставили его на то самое место, в дверях, и отступили, взирая на него. Их маски сейчас были безлики – пустые овалы из пластика.

– Что сделал ты? – у Смехунов были странные голоса, лишенные интонаций, как у компьютера. Некоторые думали, что они ими и были, роботами, хотя предполагалось, что роботы запрещены.