— Догадался? — спрашивает.

Я киваю.

— Отчасти. Все дело во времени, — говорю я. — Первым приходит «Гончак». Тогда ты подправляешь его время, зафиксированное на финише, поскольку Смертнику это только на руку. И тебе тоже, так как ты теперь с ним. Вот только никак не возьму в толк — почему.

— Достаточно сказать, что мы с ним заключили сделку, а я со своей стороны всего лишь выполнила взятые на себя обязательства.

— Но дело не только в этом. Почему же тогда он никого не нашел в Системе и почему ты здесь? А где Крах?

— Нет больше Краха, — отвечает она. — Он освобождается от пут, которыми связал его Доннер, и когда я возвращаюсь назад, в Систему, набрасывается на меня. И пока он пытается меня прикончить, я возвращаю комплимент. Я кокнула Краха.

— В таком случае почему бы тебе не вернуться туда, где тебе нечего бояться, где у тебя есть сила, власть и...

— Но мне давно хотелось воплотиться, — признается она, — хотя я и не сразу понимаю свою ошибку. Только потом сознаю, что лучше бы мне было стать не мужчиной, а женщиной. Вот почему я с самого начала то и дело приглядываюсь к Потаскушке Эвелин. Я быстро смекаю, что ее может заинтересовать жизнь в Системе. Доннера, который там явно был на своем месте, похоже, влечет к людям с тем же складом ума. И наоборот, — добавляет она.

— Ты хочешь сказать?..

— Да, я здесь потому, что по уши в него втрескалась, а Эвелин станет жить в силиконовых замках, принимая парады войск, марширующих мимо двоичным кодом, и создавая личные трастфонды...

Я кивнул.

— Она всегда была бабенкой не промах, — говорю я. — Но почему же Доннер так и не обнаружил ее присутствия, когда, вернувшись, навестил Систему?

— Я удалила ее — на время.

— Куда?

— В тело Смертника Доннера, — поясняет она, — которого к тому времени уже подключили к его мониторам и оставили совсем без присмотра.

— Это многое проясняет, — говорю я, — и почти устраивает меня.