Сколько я потом ни расспрашивал моряков, знавших в этом районе каждую отмель, но так ничего и не смог узнать ни об этом острове, ни о замке, а один капитан даже сделал предположение, что все это нам пригрезилось и мы просто стали очередной жертвой розыгрыша удин – морских красавиц, якобы живущих здесь в изобилии. Пожалуй, и я склонился к этому мнению, если бы за окном не были тридцатые годы нашего просвещенного, не склонного к мистике двадцатого века, и сам не подобрал возле убитого этот дневник. Господин Гутманис, говорят, в нашей полиции вы один из лучших специалистов по психографологии. Что вы можете сказать о человеке, написавшем это? Неужели его никогда не существовало и он всего лишь видение какой-нибудь морской девы? – Спросил доктор, протягивая следователю тетрадь.

– Но здесь же все написано на иностранном языке, – заглянув через плечо Карлу Гутманису, разочарованно покачал головой Ивар Блумс.

– Да, действительно, молодой человек, записи здесь сделаны на латинском языке, но если я не ошибаюсь, для определения характера человека по почерку не имеет значения, на каком языке написан текст. Я прав, господин следователь?

– Не совсем так, доктор. Еще один из основоположников научной графологии аббат Мишон писал, что каждый народ вкладывает в письмо свою душу, свои идеалы и стремления. Опытный глаз безошибочно отличит по почерку легкого и непостоянного француза от солидного англичанина или практичного немца. То же самое можно сказать о людях разных профессий и общественного положения. Как никогда не будут похожи почерки у врача и адвоката, так и простой клерк никогда не сможет писать, как человек, обладающий значительной властью.

Карл Гутманис внимательно перелистал тетрадь. Все сидели, затаив дыхание, в ожидании, что он скажет.

– Вы спрашивали меня, доктор, о человеке, писавшем этот дневник, – наконец произнес следователь. – Несомненно, он не видение какой-либо девы, а лицо материальное.