Пока живое.

Дядя Лимба.

Умирает.

— Что?..

Деревянные мечи с тупым стуком упали на землю, заглушая слабый, почти беззвучный рваный выдох.

А голос девочки, уже набравшись сил, летал и звенел над застывшими в растерянности друзьями.

— Иди скорей! Мама говорит, тебе нужно к доктору сбегать, а потом, если чего пропишет, и денег на это хватит — то к аптекарю, а если нет — то к бабке-шепталке, она меньше берет, хоть и пользы нету!..

— Нет… нет… не может быть… ему же еще вчера было совсем почти хорошо, он ведь даже вставал сам!.. Он не может… — повторял растеряно, снова и снова, как заклинание, Найз, словно суеверный крестьянин с южных окраин Эрегора, верящий, что если о худом не говорить, то оно не может и случиться.

— Он в горячке свалился час назад, без памяти, и всё тебя зовет! Ну, как ты себя называешь, то есть. Фалько, кричит, Фалько, ты где, вернись, Фалько…

На ощупь Найз быстро подобрал мечи, выстроганные ему когда-то стариком. Торопливо, тыча наугад, попытался засунуть их в ножны за спиной — тоже сделанные дядей Лимбой, крест-накрест, как у Фалько — не попал, нетерпеливо мотнул головой, стиснул их в левой руке, окинул быстрым взглядом почти невидимую тропинку, ведущую вверх, на край выработки, и помчался по ней с такой скоростью, будто от этого зависела жизнь не только их соседа, но и всего Песчаного поселка, и города, и даже королевства.

Дядя Лимба умирает…

Да кто такой был этот старик Лимба, спрашивали друг друга его соседи, и сами же отвечали на свой вопрос, хотя всем известно, что на риторические вопросы ответов не бывает.

Старый одинокий сумасшедший, брезгливо говорили одни.

Одноногий пьяница, с неодобрением уточняли другие.

Врун и трепач, усмехаясь, настаивали третьи.

Бесстыжий самозванец, с осуждением припоминали четвертые.

И всё это было правдой, все они были правы, потому что против правды не поспоришь, как говаривал, бывало, сам Лимба, рассеянно улыбаясь в длинные усы, жесткие и желтые, как песчаник в карьере за их околицей.