В этот момент он открыл глаза. Серые, чуткие и мудрые. Он просто лежал и молча глядел на нее, и она не могла отвести взгляда от этих дымчатых, как будто гипнотизирующих серых озер.

И она видела в них себя – угловатую, шестнадцатилетнюю. Потом себя же – повзрослевшую, округлившуюся, с букетом в руке и вкусом первого поцелуя на губах. И веселого белозубого парня, крепко обнимающего ее сильными и нежными руками. Вот этими руками. А затем – белизна фаты, радужный вихрь свадьбы, ласковый шепот и сладкая боль между ног. И мелькающая череда счастливых, спокойных лет, нежный лепет дочки, тяжесть налитой молоком груди, тихая радость первого шага, первого слова. Большая семейная фотография в рамке под стеклом: они сидят в саду на покрывале, постеленном на зеленую траву, и смотрят не в кадр, а на дочку, азартно и неловко ловящую за хвост пытающегося удрать котенка. И снова – годы, годы, как осенние листья, новая свадьба, теперь уже дочкина, почти незнакомое, в морщинках, лицо немолодой женщины в зеркале, седые волосы в его голове. Первый инфаркт, «скорая», запах больницы, едкий, как кислота. Дни, серые, как старая штукатурка: лекарства, тревога, медленное, увядание. Ярким пятном – рождение внука, и снова инфаркт, больница, ползущая под кожу пиявка тупой иглы. И последний удар, отчаяние, острое чувство потери, лестница, ведущая вниз, в темноту. Эти большие, ласковые руки, совершенно бессильные, лежащие на сером больничном одеяле. Вот эти руки.

Она вздрогнула, пришла в себя, машинально посмотрела на часы. До конца смены оставалось двадцать минут.

Тем временем Смерть шла по коридору.

Старик лежал неподвижно. В груди не болело, хищная черная птица, раздиравшая клювом и когтями его сердце, уснула, и он боялся неосторожным движением разбудить ее. Девушка-подросток, совсем юная, в застиранном белом халате и таком же медицинском чепце с выбившемся из-под него каштановым локоном.