Он смотрел в ее глаза – карие, мягкие, наивные – и видел себя – такого же молодого, шестнадцатилетнего. Неизбалованного жизнью, только-только вышедшего из голодного послевоенного детства, потерявшего и сгинувшего в апокалипсисе войны отца, и угасшую от горя мать. Он снова переживал длинные, без выходных, трудовые недели, лихорадочно-интересную учебу в полутемном классе «вечерки», короткие часы сна. И первую встречу с ней – те же мягкие и карие – удивительные! – глаза и каштановый локон, выбившийся из-под косынки. Свои смущение, робость, первое объяснение в любви, длинные прогулки под любопытным глазом луны, первые ласковые прикосновения и открытия. И свадьбу – веселую, молодежную, на всю деревню, с песнями, водкой и аккордеоном. Рождение первого сына, затем второго. Нежность в ее карих глазах, когда она провожала своих – своих! – мужчин на рыбалку. И пятнадцать лет спустя те же глаза, потемневшие от горя, когда младший сын, ушедший в армию, погиб в далекой восточной стране. Тогда в этом каштановом локоне, спустившемся на висок, впервые засеребрилась паутинка седины. Впрочем, на фото, что он сам выбрал для памятника, установленного на ее могиле, это совсем не заметно. Для него ты навсегда осталась искрящейся, совершенной, полной жизни и юности. Такой, как сейчас.

В этот момент Смерть подошла к двери. До этого момента они не слышали Ее шагов, но сейчас они почувствовали Ее присутствие – оба, сразу. Как будто из-под фанерной двери палаты вдруг потянуло космическим холодом. «Пусть она войдет, – спокойно сказал он. – Прощай, мой ангел».

«Нет!» – ответила девушка и встала со стула. Ее щеки запылали, а карие глаза наполнились гневом. «Нет!» – повторила она и смело шагнула к двери, распахнула ее и сказала в лицо Смерти: «Уходи, тебе нечего здесь делать!»

«Ступай домой, дитя, – молвила Смерть. – Твоя смена закончилась, начинается моя».

Но девушка, скрестив тонкие руки на груди, встала в дверях. «Я не пущу тебя, ведьма, – сказала она. – Ты не сможешь войти, ибо не имеешь надо мною власти».