Он снова забился; душа всем весом своим - но какой у души вес? - вывалилась в пальцы, пытаясь продавить их сквозь резиновый воздух. Выбить в падении, как мяч из ворот... Сердце однотонно ревело, в последний раз буравя сосуды кровью вдоль. Это еще была жизнь. Подается! "Камаз" явно задвигался шустрее - тоже заспешил, тварь. Кто первей? Медленно хрустнуло ребро, и сразу - другое. Боль адова. Плевать! Подается!!

Иван Ильич не успел узнать, выручил он хлеб, или нет. Когда кончики его пальцев коснулись твердых, как кровельное железо, складок оседающего пластика, склеенный мир рывком - все рывком, все! - расклеился и вновь со скрежетом и воплем полетел по ветру.

Ничего еще толком не понимая, женщина поднялась. По лицу ее, по рукам, по голубому полупальто, так счастливо купленному еще по советским ценам, буквально за неделю до Пущи, стекала грязная вода. Лязгнув, оттопырилась дверца "камаза", уткнувшегося в стену дома тупым широким лбом. Из кабины выпал трясущийся шофер и принялся перепуганно материться, с каждым загибом распаляя себя праведным гневом на недоумка, подвернувшегося под колеса. Женщина слепо провела ладонью по лицу, на щеке осталась кровь. Толпа собралась мигом.

- Хорошо, что тяжелогрузом, а не "вольвой" какой, - авторитетно сказал кто-то. - Мужик и почухать ничего не успел.