Альбен Тюиль стал вдруг внимательным.

— Ну, ну, он не гнушался и мальчиками, не так ли? — выкрикнул кто-то из глубины зала.

— Только у фламандцев…

Месье Тюиль улыбнулся, будто эти слова были обращены лично к нему.

— Только у фламандцев есть сходная личность. Их Людоед зовется «буманом», — и немецкий ученый вздрогнул.

Слово было знакомо Петрусу и перед его мысленным взором возник буман-Людоед: рыжие волосы, зеленые глаза, черные зубы, кривые ноги, брюхо бочонком, руки, похожие на узловатые ветви дуба…

Фенестранж словно прочел его мысли, потому что тут же нарисовал портрет чудовища так, как это делают дети: «волосы рыжие, глаза зеленые, ноги кривые, живот бочонком, а руки как ветви дуба…»

Снаружи бушевали стихии: дождь хлестал по окнам, сквозь которые едва виднелись обнаженные деревья, гнувшиеся под сумасшедшим ветром.

Окна, выходившие на закат, побагровели, мимо них пронеслась каркающая стая ворон. Но внимание Петруса Снеппа было уже привлечено другим. Он увидел крысу.

Фенестранж зачастил, как человек, которому надо еще многое высказать, а время уже истекает.

— Жиль де Рэ был красивым, довольно молодым человеком. Он был своего рода Антиноем, но вышедшим из ада. Тот, кто сделал из него Людоеда, отнял у него красоту.

Крыса медленно приближалась. Вскоре она должна была оказаться неподалеку от ботинок Петруса.

— Чудовище должно было быть красивым, иначе ему не удалось бы завоевывать доверие маленьких жертв и завлекать их в клетку, где томились его живые съестные припасы.

Съестные припасы! Герр Буман чувствовал, что его желудок был пуст. Он подумал о своем ганноверском доме, о вестфальских окороках, о громадных головах тильзитского сыра, о тминных хлебцах, занимавших целую полку.