О назойливом приставале из залов аукциона я больше слыхом не слыхивал, и вскоре забыл про него вовсе.

Примерно в то же время произошел один любопытный случай. Дело было осенью, в первую неделю семестра, начавшегося с Михайлова дня,

Я отправился обратно в постель.

Вот и все — и на очень долгий срок. Больше ничего не случалось. Картина много месяцев простояла прислоненной к книжному шкафу, пока в конце концов я не нашел для нее место — вон там, где вы сейчас ее видите.

Она мне больше не снилась. Однако власть картины надо мной ничуть не убывала, ее присутствие давало о себе знать неведомой силой, как будто призраки людей из этой причудливо высвеченной, неестественной сценки находились со мной рядом, навсегда поселились в этой комнате.

Прошло несколько лет. Живопись так и не утратила своей неведомой силы, но, разумеется, повседневная жизнь шла своим чередом и постепенно я к картине привык. Впрочем, я частенько проводил время, разглядывая ее, всматриваясь в лица, тени, здания, в мрачные, подернутые рябью воды Большого канала, и всякий раз клялся себе, что в один прекрасный день поеду в Венецию. Никогда я, как вам известно, не был заядлым путешественником, слишком люблю сельские просторы Англии, и не горел желанием во время каникул испытывать судьбу где-то вдалеке от них. Кроме того, в те годы я увлекся преподаванием, брался за все новые и новые обязанности в колледже, вел научные исследования, опубликовал несколько книг и продолжал покупать и продавать картины, хотя времени на это едва хватало.

За те годы лишь однажды произошел странный случай, связанный с картиной. Прибыл ко мне сюда Браммер, старинный мой приятель. Мы с ним не виделись несколько лет, и нам было о чем поговорить, но вот как-то, вскоре после его приезда, я зачем-то вышел из комнаты, а он принялся рассматривать картины. Когда я вернулся, Браммер стоял против венецианской сценки и внимательно ее разглядывал.