— Тео, где вы наткнулись на нее?

— A-а, на каком-то аукционе несколько лет назад. А что?

— Совершенно непостижимо. Не будь я… — Он покачал головой: — Нет.

Я подошел и встал рядом с ним.

— Что такое?

— Вы во всем таком разбираетесь. Когда, по-вашему, она написана?

— Конец восемнадцатого века.

Браммер вновь покачал головой:

— Тогда я не понимаю. Видите ли, вон тот мужчина… — Он указал на одну из фигур в ближайшей к нам гондоле. — Я… я знаю… знал его. Иными словами, он абсолютная копия человека, с которым я был хорошо знаком. Мы дружили во времена молодости. Конечно, это не может быть он… однако все: посадка головы, выражение… просто необъяснимо.

— На мой взгляд, при стольких миллиардах родившихся людей, при том, что у всех нас всего по два глаза, по одному носу, одному рту, гораздо замечательнее ничтожное количество совершенно одинаковых.

Браммер, впрочем, не обратил на мои слова никакого внимания. Он был слишком погружен в разглядывание картины и пристально изучал то самое лицо. Мне далеко не сразу удалось отвлечь его и вернуть к предмету нашего прежнего разговора, причем на протяжении последующих двадцати четырех часов он несколько раз возвращался к картине и стоял перед ней с лицом беспокойным и недоверчивым, время от времени покачивая головой.

На этом все закончилось; вскоре я если и не выбросил вовсе из головы странное открытие Браммера, то задвинул его в памяти куда подальше.

Наверное, не случись мне через несколько лет стать героем статьи в одном журнале, более расхожем, нежели научном, ничего бы не произошло и вся эта история так бы на том и иссякла.

Я завершил длительный труд о Чосере,

Один из пришедших ко мне интервьюеров привел с собой фотографа, сделавшего несколько снимков в этой квартире. Если вас не затруднит пройти вон к тому бюро, то откройте второй ящик, и вы найдете хранящуюся там статью из этого журнала.