Стоял великолепный день в начале пасхальных каникул, я на пару недель поехал в Лондон поработать в читальном зале Британского музея и заняться куплей-продажей картин. Тогда, помнится, проходил аукцион с утренним просмотром, и я выбрал из каталога пару рисунков старых мастеров и одно крупное полотно, на которое особенно хотел взглянуть. Догадывался, что полотно пойдет по цене, куда более высокой, чем я мог бы себе позволить, но не терял надежды на рисунки, а потому чувствовал себя бодро, шагая под весенним солнышком от Блумсбери к Сент-Джеймсу.

Полотно на деле оказалось не столь хорошим, как представлялось, и мне расхотелось торговаться за него, зато я горел желанием купить по крайней мере один из рисунков, к тому же увидел пару акварелей, которые сумел бы продать, поскольку за них вряд ли предложили бы здесь слишком много, ибо они не входили в то созвездие картин, ради которых на эти торги сбежалась куча дельцов. Я пометил их в каталоге и пошел по просмотровому залу.

И тут взгляд мой привлекла слегка теряющаяся рядом с двумя впечатляющими религиозными панно венецианская картина маслом, изображающая карнавальную сценку. Она была в плохом состоянии, нуждалась в чистке, да и рама в нескольких местах облупилась. Такого рода картины обычно мне не нравились, однако у этой было некое странное, завораживающее свойство: я и не заметил, как долго простоял перед ней, отходил несколько раз и вновь возвращался. Картина, казалось, вбирала меня, я будто ощущал себя участником этой ночной сценки, высвеченной факелами и фонарями, одним из бражников в масках или из садившихся в гондолу, или скользивших по залитому лунным светом каналу, исчезая во тьме под древним мостом. Долго стоял я перед картиной, пристально вглядываясь во все уголки палаццо с их распахнутыми то тут, то там ставнями, в темные комнаты с едва пробивающимся светом свечей в канделябрах: там лампа сверкнула, а здесь странная, похожая на тень фигура мелькнула в отраженном свете.