Не уверен, был ли хлопок - я ничего не слышал. На груди Гольдштейна мгновенно расцвел красный цветок, и доктор молча повалился лицом вперед. Я отступил, у меня дрожали руки, и я никак не мог попасть пистолетом в отверстие кобуры. Наверно, нужно было быть довольным. Я изменил ход истории, и хотя бы в одном из альтернативных миров сотни людей останутся живы, а имидж государства Израиль не понесет ощутимых потерь.

Наверно, мне нужно было сразу вернуться в XXI век, предоставив современникам Гольдштейна самим разбираться в ситуации. Но, черт возьми, для чего я убил человека? Чтобы даже и не знать результата? Я остался.

Тело доктора Гольдштейна обнаружили солдаты, пришедшие примерно полчаса спустя на усиление охраны Пещеры Патриархов. Действия ЦАХАЛа предсказать было нетрудно. Объявили тревогу, вызвали подкрепление, оцепили район, начали прочесывание. Я вовсе не желал быть обнаруженным - ни арабами, ни своими. Мне нужно было только увидеть результат, и я перебегал от дома к дому, довольно успешно укрываясь от патрулей.

К десяти утра евреи Хеврона и все население Кирьят-Арбы вышли на улицы. Сначала забрасывали камнями арабские машины, потом начались драки. Полиция не справлялась, и ЦАХАЛ использовал слезоточивый газ. На час-другой установилось спокойствие, и я послушал сообщение, переданное по радиостанции "Галей ЦАХАЛ". Во время беспорядков погибли три поселенца и пять палестинских арабов. Обе стороны обвиняли друг друга в убийстве Гольдштейна. Улицы Хеврона после полудня вымерли - в городе объявили комендантский час. На окраине Кирьят-Арбы поселенцы устроили демонстрацию, размахивали оружием и кричали "Долой Рабина!" и "Нет мира с арабами!" Это было неприятно, но привычно. У ХАМАСа не было особого повода усиливать террор, а у Арафата - повода давить на Израиль. Мир приближался. Я добился своего. Я мог уходить.