Она почувствовала на себе взгляд и подняла голову.

Четверо чёрных всадников ехали прочь, к лесу.

А один остался.

И смотрел на неё.

Это было невероятно, уму непостижимо. Трактир пустовал, но снаружи, за воротами, столпилась едва ли не вся деревня. Хотя они боялись, очень. Хельга, если бы могла выбирать, не пришла бы сюда. Её не мучило любопытство, отнюдь. Она знала, что от этих глупо ждать добра.

— Обслужи, — процедил Гунс и сунул ей в руки бутылку. Липкая, в соломенном чехле. Старейшее вино из закромов вытянул. Ну ещё бы — такой гость.

«Почему я?» — хотела спросить Хельга, но не успела — хозяин подтолкнул её к столу, за которым сидел чужак.

Она подошла, поклонилась, поставила бутылку. Уткнула взгляд в пол, ожидая заказа.

Но чужак молчал. Хельга вынудила себя поднять глаза. Он снова смотрел на неё — как тогда, у плетня. Узкие щели чёрных, словно смола, глаз, на странном белом лице, невнятном, будто речь больного, и зыбком, как поверхность воды на ветру…

— Может, изволите чего? — пересилив себя, выдавила она. И едва не вздохнула от облегчения, когда чужак отрицательно качнул головой. Хельга присела в неуклюжем поклоне, попятилась к стойке. Сквозь дверной проём она видела толпящихся односельчан: народ шушукался, качал головами, ахал — так по-бабски.

Да тут и были почти одни только бабы, и ещё старики — те, кого эти вернули полуживыми, и те, кого в своё время побрезговали забрать.

— Умница, — шепнул Гунс. Хельга отмахнулась передником, показушно засуетилась у полок. У неё дрожали губы, и она была рада, что никто этого не видит.

Взгляд чужака по-прежнему жёг ей лопатки.

Скрежет отодвигаемой скамьи будто ножом разрезал отдалённый гул голосов. Люди смолкли. Загремели тяжкие шаги, перемежаясь звоном шпор.

Хельга стояла спиной к нему, теперь у неё тряслись и руки.

Хлопнула входная дверь.