— Что там? — спросила сидевшая у очага Рюби. Она плохо переносила сырость, и в такие блеклые дни старалась не отходить от огня.

— Подожди немного, — сказал Чани. — Пока еще не вполне ясно, до чего додумались эти толстопузые лавочники. Но в любом случае — ничего хорошего.

Хани неодобрительно покачал головой. В последнее время брат стал очень нервным, раздражительным. Ему ничего не стоило вспылить по самому пустяковому поводу, и разговаривать он начал резко и сварливо. Даже говоря сущую правду, Чани выбирал наиболее оскорбительную форму для выражения своих мыслей.

В окно было видно жирное, чадящее пламя факелов — во время туманов с огнем ходили и днем, но сейчас это не было вызвано необходимостью. Готовилось что-то иное. Влажно поблескивали плащи, мокрое железо кирас и шлемов, долетали невнятная брань и лязг оружия. Чани сморщился, отчего стал похож на оскалившего клыки волка, посмотрел на суету, а потом вдруг сказал брату:

— Я выйду, поговорю с ними. А вы пока подготовьтесь уходить.

— Я с тобой, — сунулся было Хани.

— Я сказал: готовьтесь уходить, — жестко повторил Чани. — На этот раз нам придется иметь дело не с перепуганными стражниками, а с толпой. Это может совсем иначе кончиться.

Рюби, тоже подошедшая к окну, спросила:

— Мне только кажется, или действительно стоит туман?

— Какой туман? — желчно бросил Чани.

Но Хани, приглядевшись внимательней, подтвердил:

— В самом деле, я различаю какую-то зеленоватую дымку.

— Зеленую? Ты не ошибаешься? — встревожилась Рюби.

— Да. Точно зеленую.

Чани прищурился и тоже наконец заметил тончайшее салатное марево, наполняющее воздух. Он нехотя признался:

— И я вижу.

— Тогда нам действительно надо бежать, — решительно сказала Рюби. — Именно бежать. Я не могу всего объяснить, но поверьте мне. У нас нет лишнего времени.