- Речь идет не о казни. Не говорите глупости! Пусть ваш Чеботаревский посидит за решеткой. Это полезно, - проговорил Геннадий.

- Сомневаюсь, - заметил я.

- Откуда вам известно, что это полезно? - спросил Дим-Димыч. - Я не уверен. По-моему, ничто так не изменяет взгляд на жизнь, как тюремная решетка.

- Язык у вас отлично подвешен, - уже раздражаясь, проговорил Безродный. - Но ваши экскурсы в прошлое и ссылки на Бальзака и Екатерину явно не к месту.

- А ваши на Ромен Роллана - тем более, - отпарировал Дим-Димыч.

- Короче! - потребовал Геннадий. - Что вы хотите сказать?

Дим-Димыч развернул папку и сказал:

- Дело прекратить и передать не в отдел Курникова, а в архив. Селиваненко вынес постановление, я подписал, вам остается поставить свою подпись и доложить начальнику управления.

- Все! Разговор исчерпан, - подвел итог Безродный. - Подписывать я не стану. И докладывать тоже. Берите дело, товарищ Трапезников. Я уверен, что вы сделаете из него конфетку. Чеботаревский - враг. Потенциальный враг, Я в этом убежден.

Разговор был окончен. Уступая дорогу Дим-Димычу, я покинул кабинет Безродного.

Когда мы вышли, Дим-Димыч сделал перед закрытой дверью не совсем почтительный жест и, обняв меня, сказал:

- Поверь мне, он кончит плохо. Он вызывает во мне холодное бешенство, и сейчас же, что было ему свойственно, заговорил как ни в чем не бывало о другом: - А как с Новым годом?

- Собираемся у Курникова. Уже решено. Ты, конечно, придешь с Варенькой?

- Несомненно. О, Андрюха! Ты еще не знаешь, что это за женщина! Восьмое чудо света. А Геннадий - дрянь. Если у него раньше и были какие-то, порывы к чему-то хорошему, то теперь они зачахли на корню. Погибли. Навсегда. Это я понял с неотвратимой ясностью. Пока, Андрюха!..

- Иди и не наступай на ноги начальству, - пошутил я.

30 декабря 1938 г.

(пятница)

Канун Нового года.