Селиваненко повернулся через левое плечо и вышел.

Геннадий встал из-за стола, прошел до закрытой двери, нажал на нее ладонью, хотя нужды в этом никакой не было, и, обернувшись к Дим-Димычу, обратился неожиданно на "ты":

- Я никогда не говорил тебе, Брагин, хотя давно собирался сказать, что думать надо головой.

- А ты разве пытался думать другим местом? - съязвил Дим-Димыч.

- А голова у тебя не всегда хорошо варит. И я ею не особенно доволен. На данном отрезке времени особенно.

Дим-Димыч метнул в меня насмешливый взгляд и ответил:

- Не стану уверять, что моя голова украшает меня, но я ею доволен. Понимаешь - доволен. Я привык к ней.

- Товарищи! Я пришел к вам не затем, чтобы слушать вашу перебранку, запротестовал я, - у меня дел уйма.

- Тоже верно, - снисходительно согласился Геннадий. - Дело, я считаю, еще не провалено. Оно не дотянуто. Виновный еще заговорит...

- Виновный или обвиняемый? Это еще не одно и то же, - попытался уточнить я.

- И будет ошибкой, если мы его освободим, - закончил Безродный.

- Никакой ошибки не будет, Геннадий... - горячо возразил Дим-Димыч и добавил, явно против своего желания: - Васильевич... Чеботаревский чист, как агнец. Он вполне наш, советский человек. Ему было пятнадцать лет...

- Ого! - воскликнул Безродный и поднял палец. - Пятнадцать лет! Хорошенькое дело! Если он смог переплыть Днестр, почему он не смог дать подписку? Почему он не мог явиться по заданию? Что вы хотите из меня сделать? Я вас спрашиваю, товарищ Брагин. Хотите сделать из меня великого гуманиста? Ромен Роллана? Я для этого не гожусь. Могу вас заверить, что осудят его...

- Никто его не осудит, и, освободив его, мы никакой ошибки не сделаем. Надо не передавать, а прекратить дело. Даже Екатерина Вторая, которую история тоже не считает гуманисткой, сказала как-то золотые слова: лучше десятерых виновных простить, чем одного невинного казнить.