Таисия Григорьевна тем временем увлеклась воспоминаниями о своей театральной жизни, говорила о своем таланте, который не нашел признания, и Ковалю невольно вспомнилась давняя беседа в Закарпатье со своим коллегой майором Бублейниковым, который возмущался тем, что поэты повсюду тычут свое "я".

"Ну, пусть бы, - соглашался майор, - великие какие, Пушкин там или Лермонтов. "Я памятник воздвиг себе нерукотворный..." Это понятно. Этот достоин, имеет право... Но когда какой-нибудь юнец, успевший написать три стихотворения, присваивает себе такое право - это уже нескромно. А если он к тому же комсомолец - то еще и не самокритично... И противно слушать..."

Коваль смеялся так, что майор обиделся. Пришлось объяснять:

"Каждый поэт, каждый художник, Семен Андреевич, должен верить, что он и только он откроет людям неизведанное, принесет им новый Прометеев огонь, иначе у него не будет крыльев и не взлетит он в высокий мир искусства".

Чванливый Бублейников решил, что они не поймут друг друга, и прекратил спор.

Сейчас, в этой маленькой обители Дмитрий Иванович понял, что Таисия Григорьевна истинно верила в свое призвание, в то, что может нести людям огонь. Видя, как собственный рассказ понемногу успокаивает ее, Коваль, улучив момент, сказал:

- Давайте поговорим о том вечере. - И - без перехода: - Кто-нибудь выходил из комнаты, когда вы сидели за столом?

Таисия Григорьевна все еще не могла отрешиться от своих театральных воспоминаний.

- Ах... да. Гости? Нет...

- И никто не приходил?

- Нет, - повторила она и вдруг вспомнила: - Ой, Боренька ходил за вином, - и судорожно сжала мокрый платочек.

- Долго отсутствовал?