Все знают, что Виктор Краснофф сделал состояние на коллекционировании. Лучшие образцы искусства уплывают за океан, в Европу. Неужели он специально приехал, чтобы узнать, как прошло судебное заседание? Это большая честь.

— У тебя мои медали? — спрашивает он.

— Да, сэр, — отвечаю я и сдергиваю с головы кепку.

— Будешь работаешь на меня, — говорит Краснофф, небрежно кидая медали на сидение позади себя. — Гимона Джофер мой должник.

— Я все понял. Он обещал мне десять кусков, — отвечаю я еще до того, как имя Гимона Джофера растаяло в воздухе.

— Десять… мх… это много…

— Сэр… — говорю я как можно жалостливее. — У меня тяжелая старость. Я тоже хочу по утрам пить виски. — и улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь. Черт возьми! Я улыбаюсь и еще раз улыбаюсь!

Виктор Краснофф молчит целую минуту, изучая мое лицо. У него модно подстриженные усики, а бритые виски делают его моложавым. К тому же в левом клыке у него вставлен огромный бриллиант каратов на десять. Потом Виктор Краснофф говорит:

— …Но я подумаю…

— Можно, мне оставить мою долю? — проникновенно спрашиваю я и, заглядывая в приоткрытую дверь, кланяюсь ниже самого низкого плинтуса.

— Смотри, — назидательно говорит он, — не обманывая меня! Поехали!

Машина срывается с места и уносится в сторону Мансиона. Такие машины баснословно дороги, потому что их собирают в Европе. Ручная сборка. Индивидуальный заказ. Наличный расчет. За наши кровные, разумеется.

Люси спрашивает:

— Что теперь будем делать? — голос у нее пустой и равнодушный.

— Не знаю… — я пожимаю плечами. — Пойдем ко мне…

Мне кажется, Люси завораживают деньги, и я знаю, что она отправится теперь хоть на край света.

Ее испортили два последних года, в течение которых я ее почти не видел. Иногда она мелькала в шумных компаниях. Я стеснялся подходить. Теперь молодость не для меня. Откровенно говоря, я не понимаю Люси, но все еще люблю ее, и моя любовь — как тот мостик, который дает мне право вернуться в прошлое.