Я наугад ткнула пальцем в ближайшее дерево и спросила:

— А это как называется?

Он сказал.

— Это значит — просто дерево? Или именно это?

— Именно это.

Может, у них вообще нет слова для просто дерево, как у эскимосов слова для просто снег? Поди пойми.

— Я должна записать это, а то ведь забуду. У тебя есть карандаш какой-нибудь? Бумага?

— Нет. — Он подложил под голову рюкзак и лежал, удобно растянувшись у костра. — И не рассчитывай их раздобыть где-нибудь. Тут такого просто нет.

— На чем же…как вы здесь пишете?

— Никто тут не пишет. — сонно ответил он. — кому это нужно.

Я обиделась.

— У нас азбука была еще в Древнем Египте. Или что-то там такое.

Он не ответил. Похоже, он уже спал. Костер догорал, вокруг стояла такая темнота… Кто-то там жил, за всеми этими деревьями.

Не то, чтобы мне было очень страшно, но меня била дрожь. Слишком уж все было непривычно. До того непривычно, что я до сих пор сомневалась в собственном рассудке. Лошади во тьме фыркали и переступали с ноги на ногу. Видимо, я все-таки, оказалась в загробном мире — при своем черном пальто и ворованных офицерских часах. Как могут люди обходиться без письменности? И как мне сладить с чужим языком? Что я вообще тут буду делать?

На этой последней мысли я и заснула.

2.

Проснулась я от холода. На самом-то деле, здесь было не столько холодно, сколько сыро — перед моим лицом качались ветки папоротника — на каждом перистом листе висела капля воды. Я смотрела, как в них преломляется серо-зеленое утро и боялась пошевелиться — все это великолепие тут же стекло бы мне за шиворот. Наконец, я вывернулась и села. Водопад все равно обрушился, но уже мимо. Хаарта видно не было, хоть рюкзак и валялся на прежнем месте. Предоставленная самой себе, я занялась всякими насущными вопросами, но, когда через полчаса он не появился, почувствовала себя неуютно.