Один угол дома грозил обрушиться.

Клуб огня вырвался из фундамента, жадным языком лизнув по схождению двух стен. Поддерживающая балка, скрытая за этой колонной огня, наверное, была из сырой, свежей древесины, она зашипела, со взрывом выбросив пар и искры. И начала гнуться, скручиваться, корчась, словно змея, запертая в цилиндре из газа и плазмы.

"Классный кадр!", крикнул я, махая, чтобы все переносные камеры перебежали на эту сторону. Я тяжело задышал, сердце забилось, и похмелье от сигарильос внезапно прошло. Я пробежал несколько шагов в сторону дома. Даже на этих немногих метрах температура заметно возросла, пламя теперь водило тяжелой, палящей рукой по моему лицу. Оно сушило мои контактные линзы, которые жестоко сжимали глазные яблоки, словно маленькие полусферические когти.

Я чувствовал себя так, словно я пробуждаюсь из долгого сна, словно осознаю изысканные подробности вещного мира после продолжительного пребывания в ВР.

Я повернулся к помощнице, следовавшей за мной, и прокричал: "Вот почему мы делаем это!"

Она кивнула, ее зрачки были широки, словно нули на стодолларовой банкноте.

Один из камер-жокеев припал на колени прямо передо мной, его маленькая камера жужжала, как испуганная пчела.

"Дай-ка мне эту штуку!", сказал я.

Для последних слов это мило, вам не кажется?

Я вжал один глаз в видоискатель, крепко зажмурил другой, предохраняя его от жара, и двинулся вперед. Я подобрался еще ближе, теперь жар ощущался горячим ветром.

Объекты в видоискателе кажутся дальше, чем на самом деле.

Кто-то предостерегающе крикнул, но это был мой кадр.

В ограниченном поле зрения камеры я не видел всего. Но предполагаю, что угловая балка сломалась у основания и выпала наружу, вытолкнутая газами, запертыми в ее сырой древесине, а может каким-нибудь случайным взрывом внутри дома.