Дверь отперли не сразу, и из чернеющего проема возникла круглая голова. Голова тут же узнала водителя и что-то сонно пробурчала, но я ничего не расслышал. Каланча неожиданно подтолкнул меня в бок, и я поплелся вслед за водителем и Павлом в темнеющий коридор. Петр, как всегда, замыкал процессию. Нас встретил влажный душок плесени, как в погребе, и резкий холодок. Было темно, хоть глаз выколи. Мы все спускались медленно по ступенькам, как слепцы, вытянув руки, и нащупывая стены.

До следующей двери.

И когда она со скрипом отворилась, яркий свет больно ударил в глаза. Огромный зал, очень холодный, покрытый иссиня-белым кафелем, предстал перед нами. Меня словно пронзило ударом электрического тока. В зале, прямо на полу, абсурдно и неподвижно, как на картине Босха, неряшливо лежали многочисленные, совершенно голые, бледные, под цвет кафельной плитки, трупы. Часть из них, правда, была уложена на больничные каталки.

— Мать вашу, это ж морг! — тихо воскликнул я, чувствуя, как пол уходит из под ног.

— Хм, а ты думал, в сказку попал, — беззаботно съязвил Каланча.

Павел беззубо ухмыльнулся.

Водитель с санитаром, открывшим нам металлическую дверь, направились к ближайшей кучке трупов, тихо что-то обсуждая между собой.

— Да вы что, бля, охренели все что ли?! — взорвался я. — Вы чем тут занимаетесь вообще? Не, я на такую работу не согласен. Спасибо, извините, но я пас.

При этих словах я вознамерился развернуться и пойти обратно, вверх по мрачному проему. Но Петр и Павел неожиданно крепко схватили меня за руки и удержали на месте.

— Э, апостолы, — обозвал я их, — мать вашу, ну-ка пустите меня!

Почувствовав за спиной копошение, водитель и санитар оглянулись, молча поморщились и отвернулись, продолжив медленное шествие вдоль кучки трупов.

В это время Каланча выхватил из кармана поллитровую бутыль "Бальзам Биттнера", доверху наполненную какой-то мутной жидкостью, зубами освободил горлышко и насильно влил в меня добрую половину содержимого.